 |
|
Потом Павлуша рассказывал, что ему очень жалко было ее кос, потому что он будто бы уже в те дни заглядывался на нее...
.. Но вздором покажутся &nbs..
Самое большое, что па три пирожных. Онакушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меняденег. А денег - с гулькин нос...
Компания Тиалбур - схемы водоснабжения домов по лучшим ценам.
офисный переезд.
Мы можем оказать услуги по офисному переезду под ключ. Это подразумевает выполнить всю работу, от упаковки вещей для перевозки и заканчивая разгрузкой.
www.impereezd.ru
Другие книги автора:
«Основная идея феноменологии Гуссерля - интенциональность»
«Стена», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Основная идея феноменологии Гуссерля - интенциональность», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Воображение (фрагменты)», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Я очень сожалею, что дело приняло форму скандала: премия присуждена, а от нее отказываются.
Причина тому - меня не известили заранее о том, что готовилось. Когда в "Фигаро литтерэр" от 15 октября я прочел сообщение ее корреспондента в Стокгольме, в котором говорилось, что шведская Академия склоняется к моей кандидатуре, но окончательный выбор еще не сделан, мне показалось, что, написав письмо в Академию - я отправил его на следующий день,- я мог бы исправить положение таким образом, чтобы к этому уже больше не возвращаться.
Я тогда еще не знал, что Нобелевская премия присуждается независимо от мнения будущего лауреата, и думал, что еще можно этому помешать. Но я отлично понимаю, что после того, как шведская Академия сделала выбор, она уже не может отказаться от него. Как я объяснил в письме, адресованном Академии, причины, по которым я отказываюсь от награды, не касаются ни шведской Академии, ни Нобелевской премии как таковой. В этом письме я упомянул о причинах двух родов - личных и объективных.
ЛИЧНЫЕ ПРИЧИНЫ
Мой отказ вовсе не необдуманное действие, поскольку я всегда отклонял официальные знаки отличия. Когда после второй мировой войны, в 1945 году, мне предложили орден Почетного легиона, я отказался от него, хотя у меня и были друзья в правительстве. Я никогда не хотел вступать в Коллеж де Франс, как это предлагали мне некоторые из моих друзей.
В основе этой позиции лежит мое представление о труде писателя. Писатель, занявший определенную позицию в политической, социальной или культурной области, должен действовать с помощью лишь тех средств, которые принадлежат только ему, то есть печатного слова.
Всевозможные знаки отличия подвергают его читателей давлению, которое я считаю нежелательным. Существует разница между подписью "Жан-Поль Сартр" или "Жан-Поль Сартр, лауреат Нобелевской премии".
Писатель, согласившись на отличие такого рода, связывает этим также и ассоциацию или институт, отметивший его. Так, мои симпатии к венесуэльским партизанам касаются лишь одного меня. Однако, если "Жан-Поль Сартр, лауреат Нобелевской премии" выступит в защиту венесуэльского сопротивления, тем самым он вместе с собой увлечет и сам институт Нобелевской премии.
Писатель не должен позволять превращать себя в институт, даже если это, как в данном случае, принимает самые почетные формы.
Ясно, что это моя исключительно личная позиция, которая не содержит критики в адрес тех, кто был уже отмечен этой наградой. Я глубоко уважаю и восхищаюсь многими лауреатами, которых я имею честь знать.
ОБЪЕКТИВНЫЕ ПРИЧИНЫ
В настоящее время единственно возможная форма борьбы на культурном фронте - борьба за мирное сосуществование двух культур: восточной и западной. Я не хочу этим сказать, что необходимо братание культур. Я прекрасно понимаю, что само сопоставление этих двух культур неизбежно должно принять форму конфликта. Но это сопоставление должно происходить между людьми и культурами без вмешательства институтов.
Я лично глубоко чувствую противоречие между этими двумя культурами: я сам продукт этих противоречий. Мои симпатии неизбежно склоняются к социализму и к так называемому восточному блоку, но я родился и воспитывался в буржуазной семье. Это и позволяет мне сотрудничать со всеми, кто хочет сближения двух культур. Однако я надеюсь, естественно, что "победит лучший", то есть социализм.
Поэтому я не хочу принимать никаких наград пи от восточных, ни от западных высших культурных инстанций, хотя прекрасно понимаю, что они существуют. Несмотря на то что все мои симпатии на стороне социализма, я в равной степени не смог бы принять, например, Ленинскую премию, если бы кто-нибудь вдруг предложил мне ее.
Я хорошо понимаю, что сама по себе Нобелевская премия не является литературной премией западного блока, по ее сделали таковой, и посему стали возможными события, выходящие из-под контроля шведской Академии.
Вот почему в нынешней обстановке Нобелевская премия на деле представляет собой награду, предназначенную для писателей Запада или "мятежников" с Востока. Например, не был награжден Неруда, один из величайших поэтов Южной Америки. Никогда серьезно не обсуждалась кандидатура Арагона, хотя он вполне заслуживает этой премии. Вызывает сожаление тот факт, что Нобелевская премия была присуждена Пастернаку, а не Шолохову и что единственным советским произведением, получившим премию, была книга, изданная за границей и запрещенная в родной стране. Равновесие можно было бы восстановить аналогичным жестом, но с противоположным смыслом. Во время войны в Алжире, когда я и другие подписали "Манифест 121-го", я принял бы с благодарностью эту премию, потому что тем самым был бы отмечен не только я один, но прославлено дело свободы, за которое мы боролись. Но этого не случилось, и премия была присуждена мне, когда война уже окончилась.
СВОБОДА И ДЕНЬГИ
В мотивировке шведской Академии говорится о свободе: это слово имеет много толкований. На Западе его понимают только как свободу вообще. Что касается меня, то я понимаю свободу в более конкретном плане: как право иметь свыше одной пары ботинок и есть в соответствии со своим аппетитом. Мне кажется менее опасным отказаться от премии, чем принять ее. Если бы я принял ее, это означало бы пойти на то, что я назвал бы "объективным возмещением убытков". Я прочел в "Фигаро лит-терэр", что "мое спорное политическое прошлое не будет поставлено мне в вину". Я знаю, что эта статья не выражает мнения Академии, но она ясно показывает, в каком смысле в некоторых правых кругах было бы истолковано мое согласие. Я считаю, что это "спорное политическое прошлое" по-прежнему остается в силе, хотя я готов признать в среде своих товарищей некоторые ошибки, совершенные в прошлом.
Я не хочу сказать этим, что Нобелевская премия - "буржуазная премия". Но такое буржуазное истолкование совершенно неизбежно дали бы круги, которые мне хорошо известны.
Наконец, я подхожу к денежному вопросу: шведская Академия возлагает тяжелое бремя на плечи лауреата, присоединяя к общему почету крупную сумму денег. Эта проблема мучила меня. Или принять премию и использовать полученную сумму на поддержку движений и организаций, чья деятельность считается важной. Лично я думал о Лондонском комитете борьбы против апартхейда. Или отказаться от нее в связи с общими принципами и лишить это движение поддержки, в которой оно бы нуждалось.
Но я думаю, что это ложная альтернатива. Я, разумеется, отказываюсь от 250 тысяч крон, ибо не хочу быть официально закрепленным ни за восточным, ни за западным блоком. Но вместе с тем нельзя требовать от меня, чтобы я за 250 тысяч крон отказался от принципов, которые являются не только моими собственными, но и разделяются всеми моими товарищами.
Все это сделало особенно тягостным для меня и присуждение премии, и отказ, которым я обязан встретить ее.
Я хочу закончить это заявление выражением своих симпатий шведской общественности.
[1] Заявление, сделанное в Париже шведским журналистам 23 октября 1964 г. Публикуется по изданию: Почему я отказался от премии // За рубежом. 1964. № 45. 6 ноября.
Источник: slovoidelo.narod.ru
Тем временем:
... И вернется к прежней жизни, легкой и приятной. Энди поселился теперь на Сорок седьмой улице. Чарли подивился окружавшему его убожеству: прежде Энди жил в местах получше. Невдалеке был Шестнадцатый полицейский участок, памятный Чарли по паре приводов в юности. Находился он рядом со школой — неплохо придумано. Чарли зашел в дом. Лифта не было, и он потащился на третий этаж. Звякнул звонок, и через минуту Энди, открыв дверь и поглядев на Чарли, широко ухмыльнулся и воскликнул: — Чарли! Входи, старый боевой друг! Чарли вошел, посмеиваясь приятелю в спину. Энди совсем не изменился — все такой же, худой и жилистый, больше семнадцати не дашь. Ростом он был чуть меньше шести футов, и многие относились к нему пренебрежительно — до тех пор, пока не сталкивались вплотную. Энди закрыл дверь, и они остановились в маленькой загроможденной гостиной, глядя друг на друга. — Чарли, старый дружище. — Ну, привет, Энди. — Дай на тебя посмотреть. А ты пополнел. — Немного. — Ну садись же. Хочешь пива? — Да можно. Четыре с половиной года не пробовал. — Сейчас принесу, посиди пока. Энди поспешил на кухню, а Чарли оглядел комнату. Она была вся заставлена дешевой мебелью — старые кресла с громадным диваном, несколько столиков с настольными лампами, — словом, выглядела как уголок магазина Армии спасения. В качестве жилья Энди все это выглядело забавно. Энди вернулся с пивом и уселся наискосок от Чарли. — Ну вот, Чарли, прямо как в старые времена. — Точно. Чарли попробовал пиво — оно было замечательное, холодное и вкусное и приятно щекотало рот. Ему припомнились долгие ночи в тюряге, мечты о банке холодного пива и все в том же духе. — Ну что, какие планы, Чарли? — спросил Энди. — Огляжусь несколько дней. Потом возьмусь за старое. Как думаешь, возьмет меня Кореи обратно? Энди удивился: — А ты там, на казенных хлебах, разве не видел Кореи? — На казенных хлебах? В тюрьме, что ли? — Ну да. Он попался год назад. Было много шума вокруг мафии, вмешался конгресс, и Кореи попался. — Не знал. А кто принял дела? — Понятия не имею. Думаю, все рухнуло. — Ты там больше не работаешь? — Чарли, ты отстал от жизни, — рассмеялся Энди...
