 |
|
В этом смысле - как это ни странно звучит - Гумилев погиб не столько за Россию, сколько за поэзию..." - писал Георгий Иванов, друг и ученик Гумилева, "безнадежно-великий" лирик XX столетия...
- Нет, не хожу. - Ник, сидевший в темноте между двумя мальчиками, вглубине души чувствовал себя счастливым, что его дразнят Пруденс Митчель...
-- Друг перед другом выхваляются. Одни схоронили с оркестром, другие,глядя на них, тоже...
Смотрите также:
Жан-Поль Сартр. Почему я отказался от премии
Кирилл Решетников. Сломавший стену
Елена Травина. Жан-Поль Сартр. Закованный в свободу
Данил Кравченко. Жан-Поль Сартр - философ и революционер
Сергей Степанов. Ж. П. Сартр. Биография
Философия экзистенциализма. Камю и Сартр
Жизнь, учение, судьба Ж. П. Сартра
Сартр. Проблема свободы в экзистенциализме.
Проблема личности в философии экзистенциализма
Вы читаете «Стена», страница 1 (прочитано 0%)
Нас втолкнули в просторную белую комнату. По глазам
резанул яркий свет, я зажмурился. Через мгновение я увидел
стол, за ним четырех субъектов в штатском, листающих какие-то
бумаги. Прочие арестанты теснились в отдалении. Мы пересекли
комнату и присоединились к ним. Многих я знал, остальные были,
по-видимому, иностранцы. Передо мной стояли два круглоголовых
похожих друг на друга блондина, я подумал: наверно, французы.
Тот, что пониже, то и дело подтягивал брюки -- явно нервничал.
Все это тянулось уже около трех часов, я совершенно
отупел, в голове звенело. Но в комнате было тепло, и я
чувствовал себя вполне сносно: целые сутки мы тряслись от
холода. Конвойные подводили арестантов поодиночке к столу.
Четыре типа в штатском спрашивали у каждого фамилию и
профессию. Дальше они в основном не шли, но иногда задавали
вопрос: "Участвовал в краже боеприпасов?" или: "Где был и что
делал десятого утром?" Ответов они даже не слушали или делали
вид, что не слушают, молчали, глядя в пространство, потом
начинали писать. У Тома спросили, действительно ли он служил в
интернациональной бригаде. Отпираться было бессмысленно -- они
уже изъяли документы из его куртки. У Хуана не спросили ничего,
но как только он назвал свое имя, торопливо принялись что-то
записывать.
-- Вы же знаете, -- сказал Хуан, -- это мой брат Хозе --
анархист. Но его тут нет. А я политикой не занимаюсь и ни в
какой партии не состою.
Они молча продолжали писать. Хуан не унимался:
-- Я ни в чем не виноват. Не хочу расплачиваться за
других. -- Губы его дрожали. Конвойный приказал ему замолчать и
отвел в сторону. Настала моя очередь.
-- Ваше имя Пабло Иббиета?
Я сказал, что да. Субъект заглянул в бумаги и спросил:
-- Где скрывается Рамон Грис?
-- Не знаю.
-- Вы прятали его у себя с шестого по девятнадцатое.
-- Это не так.
Они стали что-то записывать, потом конвойные вывели меня
из комнаты. В коридоре между двумя охранниками стояли Том и
Хуан. Нас повели. Том спросил у одного из конвоиров:
-- А дальше что?
-- В каком смысле? -- отозвался тот.
-- Что это было -- допрос или суд?
-- Суд.
-- Ясно. И что с нами будет?
Конвойный сухо ответил:
-- Приговор вам сообщат в камере.
То, что они называли камерой, на самом деле было
больничным подвалом.
Тем временем:
... Так, Джонсон настаивает, что Джонсон это его имя, данное при крещении, а вместо того чтобы назвать фамилию своих предков, произносит национальное «черт!». И никак уже нельзя заставить его увидеть различие между ключом от чемодана и паспортом, и он будет упорно протягивать первый, в то время как у него просят второй. Поэтому, когда настает «в четвертых», он уже пребывает в состоянии чистейшего идиотизма. Когда его, в четвертых, выталкивают через маленькую дверь в дико ревущую толпу комиссионеров, это уже — безумец с дикими глазами и волосами дыбом, пока его кто нибудь не спасет и не успокоит. Если у него нет друзей и никто его не спасает, его обычно сажают в омнибус, везут на вокзал и доставляют в Париж. Тем не менее наш французский курорт, когда вы до него, наконец, доберетесь, — отличное место. Вокруг — разнообразная и красивая природа, а внутри — много характерного и приятного. Что и говорить, здесь могло бы быть поменьше дурных запахов и гниющего мусора и более совершенный сток; город мог бы быть чище во многих местах, а стало быть, и несравненно здоровее. И все же это светлый, свежий, приятный и веселый город; и если вам случится пройтись по любой из его трех хорошо замощенных главных улиц около пяти часов дня, когда тонкие кулинарные запахи наполняют воздух, а через окна гостиниц (здесь полным полно гостиниц) видны длинные столы, накрытые к обеду и украшенные салфетками, сложенными веерообразно, вы по справедливости признаете, что это город, необыкновенно подходящий для того, чтобы в нем есть и пить. На вершине холма, над новым, деловым городом, есть старый, обнесенный стеной город, богатый холодными колодцами. Если бы он отстоял на несколько сот миль дальше от Англии — а ведь сейчас, в ясный день, отсюда можно разглядеть траву, которая растет в расщелинах меловых утесов Дувра, — вас бы уже давно замучили до смерти рассказами об этом городе. Он более живописен и причудлив, чем добрая половина тех скромных мест, которым туристы, следующие за своим гидом, как стадо овец, присвоили совсем незаслуженную славу. Не говоря уже о домиках со строгими двориками, о таинственных закоулках и многооконных уличках, тихо белеющих на солнце, здесь есть старинная колокольня, которая давно попала бы во все Ежегодники и Альбомы, если бы добраться до нее стоило дороже...
