 |
|
А кроме того, мы коснемся и других, не менее важных вопросов, взятых в самом их наивысшем значении и в свете текущих дней. 3. НА ЧТО ПОХОЖЕ НАШЕ С..
И в салонах, и в концертных залах, и на больших сценах, и маленьких - везде он стал читать свои стихи. Он вытягивал губы наподобие рыбьего рта, ..
продажи страховых лицензий в агентстве тестя, полагал Хьюго, он еще не созрел. К сча..
Смотрите также:
Елена Травина. Жан-Поль Сартр. Закованный в свободу
М. К. Мамардашвили. Категория социального бытия и метод его анализа в экзистенциализме Сартра
Данил Кравченко. Жан-Поль Сартр - философ и революционер
Кирилл Решетников. Сломавший стену
Сергей Степанов. Ж. П. Сартр. Биография
Проблема личности в философии экзистенциализма
Жизнь, учение, судьба Ж. П. Сартра
Философия экзистенциализма. Камю и Сартр
Сартр. Проблема свободы в экзистенциализме.
Вы читаете «Воображение (фрагменты)», страница 1 (прочитано 0%)
«Стена», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Мухи», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
ВВЕДЕНИЕ
«На моем столе белый лист бумаги, я смотрю на него, воспринимаю его цвет, форму, местоположение. Различные эти качества обладают общими характеристиками. На мой взгляд, они сначала предстают как нечто, чье существование я могу только констатировать, и бытие которого никак не зависит от моих капризов. Они для меня, эти качества, но они не есть я, ни тем более кто-то другой. Иначе говоря, они не зависят ни от какой спонтанности: ни от моей, ни от спонтанности любого другого сознания. Они наличны и, одновременно, инертны. Эта, неоднократно описанная, инертность чувственного, содержания есть существование в себе. Бесполезно спорить - сводим ли данный лист бумаги к совокупности представлений, или же он должен быть чем-то большим. Очевидно, что эта, констатируемая мною, белизна не может продуцироваться моей же спонтанностью. Такую инертную форму, которая внеположена всякой сознательной активности и которую следует наблюдать, постепенно узнавая, обычно называют вещью, которой мое сознание никогда не сможет быть, потому что его способ бытия в себе есть как раз бытие для себя. Существовать для него значит обладать сознанием собственного существования. Оно возникает как чистая спонтанность наряду с чистой инертностью мира вещей. Следовательно, мы можем изначально полагать два типа существования, поскольку лишь в силу своей инертности вещи, ускользая, не признают над собой господства сознания; и именно инертность спасает вещи, сохраняя их автономию.
Но вот я поворачиваю голову и уже не вижу листа бумаги. Передо мной стена с серыми обоями. Листа там нет, он отсутствует. Однако я знаю, что он не уничтожился: его сохраняет инертность. Он просто перестал быть для меня. Но вот он снова передо мной. Я не поворачивал головы, взгляд мой продолжает фиксировать серую бумагу обоев, в комнате все остается на своих местах. Однако белый лист опять появляется, у него те же форма, цвет, местоположение. И в тот момент, когда это происходит, мне прекрасно известно, что это тот же самый лист бумаги, на который я смотрел вначале. Но действительно ли это он в подлиннике! И да, и нет. Разумеется, он тот же самый, с теми же самыми качествами. Но, решительно утверждая это, я не могу не знать, что тот лист остается там: мне известно, что я не располагаю им в наличии; если я хочу его действительно видеть, мне необходимо повернуться к моему письменному столу и направить свой взгляд туда, где он находится. Сущность, являющегося в этот момент листка, та же, что и у того, который я только что видел. И через нее я постигаю не только структуру, но и саму его индивидуальность. Однако подобное единство сущности не сопровождается единством существования. Конечно, это тот же самый листок бумаги, что и на моем письменном столе, но существует он по-другому. Я не вижу его, и он не навязывается моей спонтанности как ограничивающий ее предел; лист этот не есть более инертная данность, существующая в себе. Иначе говоря, его существование не фактично, а образно.
Тем временем:
... Сильно приподнятое левое плечо капрала доставало почти до
уха, однако бросающееся в глаза уродство объяснялось тем, что раненное еще
днем плечо под рубашкой было второпях неуклюже перевязано дежурным
санитаром. В правой руке Фрейзер с трудом удерживал пулемет системы Брэна,
весивший чуть ли не все двадцать три фунта. Пулемет сильно оттягивал правую
руку вниз, поэтому левое плечо и казалось неестественно вздернутым.
Два часа назад офицер, командовавший их смешанной ротой, собравшейся на
северных подступах к городу, приказал Фрейзеру вывести за линию огня и
доставить в безопасное место всех раненых. Бесполезность приказа не вызывала
у Фрейзера ни малейшего сомнения, как и у офицера, его отдавшего. Последние
защитные укрепления были давно сокрушены, и это предопределило участь
Сингапура. Так что еще до наступления нового дня защитники острова будут
либо мертвы, либо ранены, либо попадут в плен. Но приказ есть приказ - и
капрал Фрейзер вел вверенных ему солдат к бухте Келанг.
В темном, задымленном переулке плакал ребенок - очень маленький мальчик
лет, наверное, двух с половиной. У него были голубые глаза, светлые волосы и
белая кожа, покрытая размытой слезами грязью. Вся его одежда состояла из
тоненькой рубашечки и шортиков цвета хаки на лямках. Ноги мальчика были
босы. Он сидел и беспрерывно трясся: тропические ночи тоже бывают холодными.
А еще ему было страшно: он не знал теперь, где его дом и что сталось с его
мамой. Этой ночью, 9 января, они, вместе с мамой и старушкой Анной,
няней-малайкой, должны были сесть на "Уэйкфилд", последний большой пароход,
уходивший из Сингапура.
Его старая няня долго таскала малыша на руках по темным улицам, но
потом опустила его на землю, схватилась руками за сердце и опустилась возле,
сказав, что ей надо отдохнуть. Прошло уже полчаса, а старушка все сидела.
Мальчик раз или два наклонялся расшевелить няню. Теперь же отсел подальше,
боясь даже поглядеть в ее сторону, смутно понимая, что няне уже никогда не
подняться.
Малышу было страшно уходить и страшно оставаться...
